«Ученый и власть». Тема обсуждается и обсасывается периодически. И большинство стульев сломано на двух примерах:
убиенный якобинцами Лавуазье и убиенный сталинистами Н.И.Вавилов.
Тот факт, что якобинская диктатура дала зеленый свет научно-практическим разработкам, поставила на ноги высшее политехническое образование во Франции и создала поныне здравствующий Инститют де Франс,
равно как и тот, что ВСЕ базы, лаборатории, опытные площадки институтов Академии наук СССР были построены в 1930-50 годы,
игнорируются, как не соответствующие заданной схеме.
Игнорируется также длиной во много веков история отношений ученых с властью, отнюдь не безоблачные.

Но я хочу посмотреть на конфликт, реальность которого не отрицаю, с некоторыми научными направлениями не с позиций «плохая власть – хороший ученый», а позиций познавательного процесса.

Начну вот с чего.
Философия давно претендует на то, чтобы выступать как методологическое основание по отношению к конкретным наукам.
Претензия не обоснованная по трем, минимум, причинам:
1) философские обобщение выводятся из научных законов, а не наоборот; яйца курицу не учат;
2) философия не имеет даже общего категориального аппарата, а такие ее ветви, как экзистенциализм, рациовитализм, построенные не на мировоззрении, а на мироощущении, в принципе не способны дать ориентиры науке;
3) философия, бывшая, по определению Чезаре Баронио, служанкой богословия, сделалась служанкой идеологии. За любой философской системой или учением стоит некая социально-политическая модель.

Если вы подумали, что я буду дальше развивать третий тезис, то ошиблись :). Я о первом.

Те направления и теории, которые попали, так или иначе, под подозрение: генетика, кибернетика, теория резонансных структур, - имеют общие черты:
1) вероятностная природа, а значит, вариативность и подчеркнуто относительный характер,
2) более высокий уровень абстракции.

Набор резонансных структур вместо 1 четкого шестиугольного бензольного ядра. Размытость идентификации. Невозможность исчерпывающего и полного описания модели означает и невозможность линейного программирования, невозможность жесткой, однозначной каузальной связи между исходным и конечным.

В принципе, с конца 19 века, с открытий Беккереля, Бора, Рентгена, Кюри, европейская наука шла к кризису линейного мышления, философия лишь ее догоняла.

По причине очевидной, для развития нашей философии было отведено сжатое русло. Я не хочу сказать, что советская философия стояла на одном месте. У нас были Мераб Мамардашвили, Георгий Щедровицкий, Владимир Асмус, Владимир Вернадский.
Тем не менее, столкновение отстающей философии в роли наставницы и убегающей из-под ее опеки научной парадигмы случилось.

Когда объективно обществу требуются четкие ориентиры (в познании, в морали и т.д.), вероятностный характер знания вынужден отступить.
Общество защищает себя, свою внутреннюю целостность, - до тех пор, пока философия в своей идеологической ипостаси не дорастет до науки.

Однако возникает законный вопрос.
Фундаментальные научные исследования отстоят от повседневной жизни, от школьного обучения довольно далеко. Представляли ли вероятностно-нелинейные направления науки какую-то реальную опасность?
Думаю, да.

1. Несмотря на дистанцию между наукой и массовым сознанием, изменения научной парадигмы незримыми путями просачиваются и в искусство, и в обыденное мышление.

2. В то время в нашей стране наука популяризировалась очень широко (только не путать тогдашнюю популяризацию с нынешней профанацией).

3. Само существование и функционирование нашего государства базировалось на научной основе. Попытка такая была, и попытка первая в мире.
И если мощь нашей страны, государства, идеологии оказалась лицом к лицу с открытиями и выводами, с которыми не сразу могла совладать, эта мощь, сила, завершенность могли быть поставлены под сомнение.

Драматический конфликт, но никак не сводимый к «злой воле Сталина» или безграмотности Лысенко; конфликт, по своей природе не являющийся чем-то характерным только для нашей страны.